Понедельник , 5 Декабрь 2016
00137

Мой друг ПОЛ ПОТ

Публикация в группе: Литература

Категории группы: Проза

Добавлено в закладки: 0

ДОЧКА ПРЕЗИДЕНТА

Президент убит — его растерзала бешеная толпа. Труп Ленина вынесли из Мавзолея, похоронили под Кремлевской стеной — все, как полагается, с почестями, с венками и траурной музыкой. В Мавзолее теперь труп Президента — кипящие ненавистью люди приходят фотографироваться с ним. Труп лежит в холодильнике для мороженого, длинный холодильник, достаточно длинный для трупа. Вместо лица сплошной кроваво-синий пузырь. Москва прекрасна в эти дни. Из окон бывшей Государственной Думы до сих пор идет дым. В первые дни восстания депутатов Думы сжигали живьем — прямо в их кабинетах, вместе со всеми их документами, костюмами, подарками. Первыми сжигали виновных в педофилии.

Сегодня ночью поджигали и убивали в представительстве ООН, в посольствах Израиля и Азербайджана.

Посольство США все еще остывает — черный, провонявший от горевшего пластика, скрипящий на утреннем ветру короб. Трупы посла и охранников из морской пехоты уже сняли со столбов. Комитет восстания издал вчера указ по этому поводу: не держать тела повешенных на столбах, воротах, проводах и т. д. дольше трех часов, чтобы не провоцировать возникновения болезней среди живых. На деревьях вообще запрещено вешать.

Люди этого града-Левиафана стали чаще смотреть на небо — когда рассматривают тела повешенных.

Пачки разбитых авто, баррикады из мусорных баков и выломанных дверей, взломанная тротуарная плитка. Москва не была такой очаровательно разнузданной несколько веков — со времен Смуты.

Здание штаба президентской охранки на Лубянской площади по-прежнему в осаде. Чекисты начали использовать отравляющие газы, чтобы отбивать штурмы. В Комитете восстания нет единства — одни предлагают его просто расстрелять из тяжелой артиллерии, особенно напирают военные. Другие — все-таки захватить, чтобы хоть кого-то поймать живьем, чтобы потом судить.

Фонтаны продолжают работать — в них плавает мусор, специальные группы вылавливают из воды тела и куски тел.

Под моим руководством батальон в 500 боевиков. У нас бортовые грузовики «Газель» — в кузовах закреплены крупнокалиберные пулеметы и зенитные установки ЗУ-23М – наши тачанки. На боевиках шорты, шлепанцы или сандалии, автоматы всегда сняты с предохранителей — как в Сьерра-Леоне какой-нибудь. Но мой батальон сплочен и организован, приказы выполняются четко — поэтому мы в составе Гвардии восстания.

С Михаилом Кузьмичем я пью кофе на террасе ресторана, на «Маяковке». Название ресторана сбито, окна вдребезги, почти вся мебель поломана. Мы сидим на снарядных ящиках, поставленных друг на друга, за барной стойкой.

Михаил Кузьмич лишь на два года старше меня. Но морщин у него гораздо больше — сухая растрескавшаяся земля — и чугунность в нем звенит гораздо сильнее, чем во мне. Он — член Комитета восстания.

Говорят, именно он утопил деда Ананаса в общественном сортире Казанского вокзала. Того самого деда Ананаса, старика-филолога, который создал и председательствовал в молодежной радикальной организации. Пару тысяч русских пассионариев, отчаянных, буйных собрал вокруг себя. Они поверили его проповедям о героизме. Он мог бы сделать из них остервенелую группировку в духе Боевой организации эсеров. Две тысячи человек – они могли атаковать и смести кортеж Президента с камнями в руках. Но нет – дед Ананас навязал, убедил, что нужно истрачиваться на мелкие провокации: забрасывать чиновников листовками и пакетами с майонезом, приковывать себя к зданиям министерств. И они получали долгие тюремные сроки за свои провокации. Их пассионарность была бездарно растрачена на юродство тюремного срока ради. Современные юродивые Руси – в кармане пачка листовок, в руках «бомба» из майонеза. У чиновника заляпанный пиджак, у них – туберкулез строгого режима. Суррогат революционности. Лжепророк дед Ананас слил часть русской молодости и буйства по консервным банкам. Михаил Кузьмич, увязавшийся за дедовыми проповедями, провел два года в консервной банке в Пермском крае. Михаил Кузьмич поступил так, как его научили в мрачной русской тюрьме. Труп старики нашли в одной из кабинок туалета — голова в грязном унитазе, мухи, запах человеческого говна.

— Комитет постановил, что надо найти детей Президента. — Говорит Михаил Кузьмич. Пьем арабский судорожный кофе «мырра». — Все уверены, что они еще живы, прячутся где-то. Надо найти. По спецгруппе розыска на каждого из ублюдков, три группы, короче. Тебе надо отобрать группу человек в 50, вы будете искать его дочь Марию.

Через разбитые окна слышны далекие автоматные очереди. Запах гари и жаркого человеческого пота.

Мы едем в городок на Волге — через среднерусские леса и луга. Если и попадаются авто навстречу, то сами съезжают на обочину и ждут, пока мы проедем — мы едем по разделительной полосе. Флагов у нас нет — Комитет нашего отчаянного бунта до сих пор не определился с символикой. Но зачем она нужна, когда есть всегда снятое с предохранителя оружие?!

На въезде в городок дорога перегорожена двумя потрепанными «девятками». Мятые банки из-под пива вокруг авто, руки с дымящимися сигаретами торчат из открытых окон. Мы подъезжаем к ним настолько близко, чтобы ни одна пуля не пролетела даром — и расстреливаем.

Вторую, не взорвавшуюся «девятку», обливаем бензином. Я приказываю закидать в ее салон весь мусор, валяющийся вокруг, прежде чем поджигать. «Надо быть бережными с природой – она нам еще пригодится».

Мы объезжаем горящие автомобили — они остаются перегораживать трассу.

Православная церковь в неорусском стиле — в пяти куполах, красные и белые камни, арочные округлые окна. Купала блестят на солнце пошлыми стразами ночного клуба. За оградой церкви старухи, десятки старух в платках и с иконами в руках — деревянными, пластиковыми, бумажными.

Приказываю обыскать церковь. На обыск идут исключительно славяне. Поднимаются старушечий вой и причитания, когда группа проверки врезается в их дряхлую массу.

В церкви все чисто. Забираем у священника новенькую бортовую «Газель» — она стояла в его гараже, сразу за церковью, вокруг яблони с прогнувшимися от плодов ветвями. В гараже еще стояли старенький Volvo и новый УАЗ «Патриот». Самого священника так и не нашли. Старухи много жалостливо балаболили, но не объяснили, где он.

Мечеть в городке из серого силикатного кирпича — как огромный гараж, как дом зажиточного крестьянина 90-ых годов XX века, — стрела минарета под зеленой металлической крышей. Перед мечетью бородачи, вооруженные охотничьими ружьями, карабинами и пистолетами — оружие на виду, показательно. Отправляю узбека Фарида и татарина Амира к ним на переговоры.

Дворец прокуратуры пуст. Желтое свежее здание в духе «Баухауса» — врезанный в перекресток овальный фасад, удлиненные окна, асимметрия, цилиндр балкона. Соплей свисает флаг на фасаде. Главная входная дверь даже не заперта. Выход на балкон из кабинета прокурора — вид на Волгу, Волга в здешнем течении совсем не великая, не историческая: полкилометра шириной, берега, обросшие кустами и мусором, раскрошившиеся бетонные плиты набережной.

На мосту через Волгу три автомобиля — две «девятки» и «Мерседес» без номеров и с плотной тонировкой. Перед машинами крутятся десяток мужиков, обритых налысо, на некоторых рубашки или брюки из форменного набора старорежимной полиции. Один из них сидит на капоте «Мерседеса», ноги упер в бампер, — спортивные красные штаны, спортивная красная же кофта с надписью RUSSIA, расстегнута, под ней старорежимная голубая рубашка полицейского. На коленях короткоствольный автомат Калашникова. Расстреливаем и их.

Россия сейчас похожа на лопнувший гнойник. Мы — разумеется, врачи.

Улицы пусты. Только ветер с реки гоняет мелкий мусор. И пищат, разрешая проходить пешеходам, светофоры. Суд, местная администрация — двери заперты, здания пусты. Отдел полиции разграблен — двери нараспашку, в «дежурке» кучи человеческого говна, использованная туалетная бумага, засохшая блевотина, бутылки и банки из-под алкоголя, пластиковая упаковка от продуктов, жужжание мух.

Старый удэгеец Догдыч, ему под 60, он опытный таежный охотник, за старшего снайпера в моем батальоне, говорит, что нам надо расстрелять трех человек публично и показательно на площади для приведения городка к покорности и учтивости перед восстанием. Он так и говорит: «покорности и учтивости». «Кого именно расстрелять?» — спрашиваю его. «Неважно, они тут все на одно лицо», — Догдыч приехал в Москву для получения правительственной награды, когда началось восстание — заслуженный охотник России. На нем толстый халат-чапан таджикского пастуха — из Музея народов Востока, глаза постоянно скрыты за черными солнцезащитными очками.

Третий день мы в городке. Горожан на улицах по-прежнему не видно. Только старухи за оградой церкви и «мусульманская милиция» вокруг мечети. Гоп-власть на «девятках» совсем исчезла — наши патрули больше их не встречали. Безумные светофоры продолжают работать — писком зазывают пешеходов.

Помню, до нашей революции, до нашего всеперемалывающего бунта… часиков в 8-9 вечера — еще не поздно, но и с улиц людей уже стянуло — пиздуешь через эти микрорайоны «пятиэтажек», в окнах горит свет, ругань между женами и мужьями или родителей на детей, запахи жирных ужинов, котлет, жареной картошки… я теперь специально два вечера ходил по районам «пятиэтажек» — ни света, ни запахов, ни голосов — вечерняя прохлада и сумеречное шуршание. Ни одной кошки, ни одной собаки. Но я чувствую, как нас сопровождают сотни глаз, когда мы едем по улицам. Чувствую, как сочится страх из-за зарешеченных окон, металлических дверей на подъездах.

Чем они питаются? Что они думают о нас? Наше восстание совсем не для них и не за них. Мы как раз перемалываем общество, в котором они вынудили нас жить. Может они жадно жрут своих кошек и собак? Их сырое кровью сочащееся мясо?

Еремей, старообрядец из Новосибирска, довольно оглаживает свою бороду. Комитет издал указ, что через две недели начнется выселение городов: первыми – крупнейших мегаполисов Москвы, Петербурга-Питера и Екатеринбурга-Ёбурга. «Отвыкли от земли люди, зачумели среди асфальта и бетона. Потому испаршивились. — Говорит Еремей. — Вот увидишь — к земле вернутся, выздоравливать будут, лепота тогда наступит и снова будет украсно украшенная и светло светлая наша Русь. Дай Бог».

Звонит Михаил Кузьмич — торопит. «Ну, когда уже? Сколько ждать? Надо срочно. В интересах восстания». Мы торопимся — задерживаем, арестовываем, допрашиваем, пытаем, «именем революционной необходимости» расстреливаем — ищем.

Удача. Мы поймали ее — дочку Президента, но не Марию, а младшую — Лизу. Все ее охранники убиты. Тех, которые выжили после жестокого долго боя, раненные, пленные, я приказал добить — нам ни к чему дополнительный груз, у нас для себя лишних «Газелей» нет. В городке не нашлось крематория — убитых сжигали на берегу Волги за городом: черный чад клубился над рябой равнодушной речкой. Кореец Хван поправлял вываливающиеся из огня тела — окраинные азиаты, они самые жестокие из человечьего рода, у меня четверть батальона из племен, населяющих окраины Азии: корейцы, японцы, чукчи, малайцы, якуты и таежный удэгеец Догдыч. Это именно их боятся старухи за церковной оградой, и «мусульманская милиция», и невидимые горожане-обыватели, и разбежавшиеся чиновники и судьи — не славян, не «черных», а именно «желтых» низкорослых боевиков: половецкие набеги, галоп татарской и монгольской конницы — выплывают из их генетической памяти. «Желтые» боевики на удивление не звереют от крови — они к ней относятся так же спокойно, как к пролившейся случайно воде.

Я вижу, как легко и вольно трепыхаются груди президентской дочки, продолговатые умеренные плоды — у нее нет сковывающих бюстгальтеров, маек, пижам под тонким коротким платьем. Похотливая самка. Она, представляю, ходила среди своей дуреющей охраны, отделенная от их каменных потеющих тел только тонкой невесомой тканью, нежное женское, проступали под тканью напряженные соски. Она должна была отдаваться своим охранникам, чтобы они совсем не сошли с ума — загнанные, разыскиваемые, одинокие, уже безнадежно презираемые.

Ее заковали в наручники — стоит в кузове, зажата спинами и локтями моих боевиков, мы едем через пустой городок, через его крошащийся бетон и прорвавшиеся канализационные трубы.

Голые загорелые ноги, волосы ее разлетаются по встречному ветру, смешиваются с торчащими вверх автоматными стволами, искусанные губы — обреченная принцесса среди дикой орды, оборвавшаяся сказка.

Раннее утро. Мутный свет во дворце прокуратуры. Двое боевиков на балконе — курят и водят автоматами по сторонам. Мы окопались — перед главным входом поставили металлические бочки с песком, поставили за ними два пулемета, еще пулеметы в окнах первого и второго этажей, автомобили поставили полукругом перед главным входом.

Теперь мы охраняем дочку Президента — желанный трофей революции.

К главному кабинету прокурора примыкает, соединяется с ним дверью комната поменьше — chillout, место отдыха начальника: диван, низкий столик, два мягких кресла, кофемашина – были. Теперь: кровавые потеки на стенах — там мы проводили допросы, лишние предметы выбросили, для допросов достаточно двух стульев покрепче. Кровавые потеки и два железных стула — туда я отправил спать дочку Президента. Захожу — ключ от этой комнаты только у меня. Она на полу, в спальнике. Спальник расстегнут до половины — обнаженное худое тело — ее худоба не от голода, а от изящества. Мягкие комки грудей разъехались в стороны, выпирают ребра, живот втянут, тонкие артистичные пальцы сплетены на животе. Впалые щеки, волосы прядями по лицу, сухие губы в пунцовых отметинах, рот приоткрыт. Она спокойно спит, она привычно спокойно спит, натянутая мембрана живота двигается равномерно. Она привыкла быть королевой бала — даже здесь она не верит, что лакеи больше не будут кланяться и выполнять ее капризы. Порочная высокомерная девка — Лизка, мне хочется называть ее исключительно Лизка, самозванка, выдававшая себя за самое ценное тело страны. Ведь ради нее, ради нее, ее старшей сестры и младшего брата старый дряхлый диктатор Президент угнетал страну от океана до океана.

Я медленно притягиваю к себе стул — его ножки царапают по паркетному полу — и сажусь над Лизкой. С хладнокровием пустой могилы разглядываю обнаженное тело.

— Ты трахалась со своим папашей? — спрашиваю ее, когда она просыпается от моего взгляда. Она потягивается, — сильнее проступают ребра, глубже втягивается живот — складывает руки за голову — подмышками щетина, неопрятная, мужиковатая, неухоженность тайных нервных убежищ. Наверное, между ног у нее то же самое.

— Мне хотелось. Но, к сожалению — он слишком консервативен. Мне кажется, он был слишком уставшим от власти — его уже по-настоящему ничего не интересовало.

Лизка гибко подтягивается к моим ногам — обнимает мои ноги, артистичные загорелые пальцы на выцветшей ткани цвета хаки, смотрит снизу вверх, змеиные глаза, прижимается щекой к грязной штанине: «Хочешь покажу тебе, какие фантазии готовила для него?»

Выглядываю за дверь — двое боевиков по-прежнему на балконе. «Я допрошу ее. Никого не пускать без моего вызова», — говорю им.

Меня совершенно не пугает, что эта президентская девка может взять мой пистолет — он на стуле под ворохом одежды. У нее горячее тело, соленые скользкие губы, влажно между ног, короткая черная щетина между ее ног влажна — чувствую себя снова, как в захваченном и разгромленном президентском Кремле. Погибнуть сейчас — было бы романтическим дополнением к моменту, великолепный финал народной легенды.

— Ты до сих пор не веришь, что тебя казнят?

— Кому надо? Я публично покаюсь, поклянусь быть верной и достойной новой власти, и меня примут, признают примером для подражания, сделают идолом для подражания.

Комитет приказал мне узнать у Лизки, где прячутся ее брат и сестра, где спрятаны сокровища папаши – происходит рутина революции. Если не признается — судить по законам военного времени — судья, обвинитель и никаких адвокатов-защитничков.

— Ты очень верно выбрала убежище: обычно таких унылых мест не касаются ни революции, ни великие научные открытия.

Ее кровь на батарее, кровь на наручниках, которыми она пристегнута к батарее, волосы клочьями выдраны из головы, порезы, ушибы, следы от сигаретных ожогов. Из одежды – только спортивные мужские шорты.

Расстрел проводим классически — ранним утром. Белесый туман, мокрая трава, запах молчащего болота. Мешок на голову, встать на колени, выстрел в затылок.

Я слышу, как в пустом городе на церковной колокольне — каменная кукурузина под золоченым крестом — загудели колокола от этого выстрела.

Теперь я уверен, что буду помнить щетину между ее ног до конца жизни.

 

ВАША СТОЛИЦА

Кремль был пуст. Внешне – средневековая, полная тайн и охраны крепость; внутри – мокрый идеально ровный асфальт и эхо по безлюдным этажам. Мы приготовились к штурму – блокировали подходы к Кремлю со всех сторон, на Москву-реку пригнали два боевых катера. Автоматы, минометы, пушки – нацелены на красные каменные стены и золотые купола церквей. Мы замерли и приготовились к атаке. На этажах ГУМа засели наши боевики с крупнокалиберными пулеметами. Разбиты витрины дорогих бутиков, разбиты окна в изящных рамах, спешно содраны и брошены на пол жалюзи – торчали страшные железные стволы.

Разведчики вошли в Кремль через Никольскую башню – ее ворота оказались не заперты. Ловушка? Засада? Мы напряженно ждали. Урчание катеров на Москва-реке. Урчание бронеавтомобилей в переулках. За разведчиками в Никольскую башню муравьиными цепочками двинулись остальные: оружие в руках, осторожные взгляды по сторонам. Началась зачистка – проверяли каждый кабинет, каждое подсобное помещение. Нашли лишь пятерых новобранцев из почетного караула – они прятались на захламленном чердаке: испуганные, расплакались, когда их нашли. Они рассказали, что в Кремле никого, кроме них. Они дежурят здесь неделю и неделю тут никого, кроме них.

Кремль пуст – бутафория президентской власти. Десятилетия нам показывали его стены, башни, купола, как символ подавляющей нас власти – но за стенами, башнями и куполами самого Президента, его советников, его охраны не было.

Пушкинская площадь. Ресторан «Ереван». К традиционному кавказскому дому, у кавказцев-христиан, пристраивается застекленная веранда – в ней справляют праздники, устраивают застолья для гостей. К ресторану «Ереван» пристроена такая же веранда – там проводили банкеты самые богатые посетители. Стекла ее толстые – выломанная из тротуара плитка не разбивает, упруго отскакивает назад. Зато вдребезги разбивает пуля «Калашникова», АК-74М, лучшего автомата в мире, самого популярного среди антиправительственных движений. Нас не интересует: есть ли кто внутри. Мы мстим за то, что этот паршивый ресторан принимал, кормил, ласкал тех, кто угнетал нас, тех, кто резал нашу свободу. Ресторан-подельник, ресторан-преступник. Мы мстим ему – внутрь летит факел, деревянные лакированные стены разгораются с шипением. Черный дым чадит из кавказской веранды. Прохожие идут молча, не оглядываются, не обращают внимания.

Когда в Москве закончились бои – мы добили верные Президенту части, банды, отряды – Комитет восстания сообщил о начале операции «Полный исход».

Мы разъезжаем по городу на грузовиках с открытыми кузовами. В кузовах динамики – экспроприированы у бывших танцевальных клубов – объявляем, что всем жителям необходимо в течение 48 часов покинуть город. Останавливаемся в пустых дворах спальных районов – гвозди стоэтажек торчат из земли в грязное небо. Звук из динамиков бьется, как эпилептик, между бездушных стен.

«Вы должны покинуть город в течение 48 часов. В городе могут произойти террористические акты с применением атомных бомб. Вы сможете вернуться в свои квартиры, когда угроза будет ликвидированы», — сообщаем мы пустым дворам и черным окнам.

Вороны точат клювы об асфальт, скребут клювами об асфальт. Выброшенные из квартир, одичавшие кошки – замирают в напружиненных позах, выжидают удобного момента, чтобы броситься, схватить, проломить клыками вороньи позвоночники.

Кто-то из боевиков от скуки стреляет в кошку – рыжая, пушистая, вопросительным знаком выгнут хвост, – ее откидывает на несколько метров меткая пуля. Ни крика, ни последнего вздоха, потекла кровь, поползла бурая лужа. Другие кошки почуяли, осторожно потянулись на кровь. Сунули шершавые языки в теплую лужу – лижут и предостерегающе урчат друг на друга, шипят, фыркают.

В этом городе была ваша столица, столица вашего старого дряблого общества. Ваше общество тотально подавляло любую пассионарность и культивировало посредственностей, людей без мнения и воли, бесхарактерных, никчемных, трусливых. Общество абсолютной серости, общество-болото, общество-кладбище. По своему образу и подобию вы создавали себе столицу – выгнивали из окружающего пространства себе столицу, вы насиловали природу и тысячелетние памятники, чтобы из их останков, из их рухляди и ошметков навалить кучи своих округов, районов, дворов, подъездов, квартир.

Никакого прощения от нас вам быть не может – слишком много ненависти накопилось между нами, слишком много наших вы загубили.

Мы презираем ваши ценности. Мы не будем убивать всех вас – только тех, кто будет в нас стрелять. Но мы уничтожим все ваши ценности – они чужды нам, они владели вами, из-за них вы выбрали Президента-диктатора, Президента-убийцу и навязывали его нам. Сейчас Президент мертв и мы начинаем операцию «Полный исход». Мы выгоним вас из склепов ваших квартир.

«С собой разрешается взять только запас еды на три дня и один комплект теплой одежды на человека!» — объявляем мы через звукоусилители. Вороны вьются с криками над трупом кошки, пытаются сесть на него и расклевать, их отгоняют другие кошки, сами рвут труп, вгрызаются в него. В припаркованных автомобилях срабатывает сигнализация от громкости наших динамиков, тревожно завывает. Расстреливаем и поджигаем несколько автомобилей – самые дорогие – и уезжаем.

В вашей столице все сильнее воняет сгорающими автомобилями, банками, офисами, ресторанами… ядовитые, разъедающие глаза черные дымы – мы заматываем лица длинными азиатскими платками, глаза прячем под горнолыжные очки и маски для подводного плавания.

«48 часов на добровольную эвакуацию! После – эвакуация будет проводиться принудительно! Все жители должны покинуть город!» — объявляем мы и несколько предупредительных выстрелов в загаженное небо.

Трупы правительственных чиновников и сотрудников секретных служб висят на столбах в центре города. На них воют бродячие собаки, не умея добраться до них, сожрать их. «Уууу», — дикий замогильный вой, зов не из мира живых.

«Использовать для эвакуации автомобили, мотоциклы и другую технику на бензине или газе запрещено! Разрешено – велосипеды, телеги, скейтборды, роликовые коньки и тому подобное!» — кто-то из боевиков засыпает, сидя в кузове, им не мешают долбящие по ушам звукоусилители.

На Лубянской площади по-прежнему стоят танки – из них расстреливали штаб президентской охранки. Трижды мы штурмовали их штаб и трижды отступали: большие потери, наши мертвые по всей площади, кровь, взломанный взрывами асфальт, оторванные конечности, крики раненных. Поэтому подогнали танки и прямой наводкой. Здание штаба продолжает тлеть, черные бороды дыма из разодранных оконных проемов, внутри взрываются неиспользованные боеприпасы. Ребристые зеленые корпуса танков, длинные трубы стволов, экипажи бездельничают, сидя на броне, – стволы пока повернуты к штабу.

Сворачиваем с шоссе Энтузиастов на улицу Авиамоторная – «Дангауэровка», «Дангауэровская слобода». «Дангауэровку» застраивали в 1920-30 годах, революционные архитекторы-конструктивисты: расталкивали, распихивали цилиндрами и острыми углами своих зданий мещанские, безвкусные, пузатые, как набитые жрачкой сумки, доходные дома, особняки, «дворянские гнезда» и корявые пролетарские трущобы. «Дангауэровка» — заповедник конструктивизма: ассиметричные дома-змеи, треугольные балконы, мельниковский гараж Госплана с огромным круглым, как космическое колесо, окном на фасаде. Удивительное место, не погибшее под гигатоннами новостроек вашей столицы.

Заезжаем во двор «американских» — их строили для специалистов-энергетиков из США – домов, оба дома изогнуты в форме цифры 7. Между «семерок» просторный двор с памятником Ленину. У Ленина тупоносые ботинки и кепка с прямоугольным козырьком – по моде 1930-ых.

«Всем жителям необходимо покинуть город в течение 48 часов! В городе могут произойти ядерные взрывы! Вы сможете вернуться, когда угроза будет устранена!»

В «Дангауэровке» жил мой друг – Саня «Битломан». Он погиб в первые дни нашей революции. Кусок свинца свалил его в парадной Дома правительства. Он был среди тех первых жертв, кого мы несли до кладбища демонстрациями. Позже трупы наших стали нам привычны, их похороны – конвейером.

В Грозном чечены посадили своего президента, своего бывшего президента, своего свергнутого президента Рамзана в железную клеть. На площади Минутка стоит клеть с поверженным, побиваемым Рамзаном и чечены приходят плевать и ругать его за прошлое – они называют это «Рамзан-хадж». Две сотни вооруженных бойцов охраняют клетку, чтобы пленника не растерзали.

Якуты своего свергнутого президента сожгли заживо.

Губернатора Приморского края скормили акулам в океанариуме, губернатора Камчатки – волкам.

Все-таки две недавние войны сделали чеченов мягче к своим врагам, поверженным врагам; две войны научили их терпимее относиться к поверженным врагам. Война – полезная штука. Мы давно не воевали – у нас нет пленных.

Ваша столица жрала нашу страну, грызла, губила, душила. Мы колоннами входили в вашу столицу, вносили гнев и пламя революции. Мы схватили за ноги и руки Вавилонскую блудницу, танцевавшую на костях наших друзей и подруг, — ваш скверный мегамегаполис, город-урод, город-Левиафан.

Мы – огненный хоровод.

Мы – суд и приговор.

Мы – чистилище.

По кишкам проспектов и шоссе начался исход горожан, шаркающий и плачущий парад исхода. Мы провожаем скомканные толпы уходящих выстрелами сигнальных ракет.

«Киргизская сотня» — тюрки-мусульмане, есть и действительно киргизы – мечется по городу: проверяет мечети, следит, чтобы муллы, имамы, хатыбы и шейхи не прихватили с собой из сейфов украшения, антиквариат, накопления из подаяний прихожан. Командует «сотней», во главе ее на простреленной «Ниве» молоденькая Наська: спичечное тельце, паучьи ручки, длинные ноги – вид хрупкого цветка среди покореженного железа и войлочных высоких колпаков. Но это матерая дикая девка. До революции она успела отсидеть в тюрьме в экзотическом тропическом халифате Великая Паттания. Смутные обвинения в нарушении религиозных приличий. Месяц в экзотической тюрьме под охраной тропических мусульман. Я видел фотографии: голая Наська стоит, опираясь на стену спиной, длинные смуглые ноги подогнуты в коленях, на кафельном полу перед ней красная истертая циновка, стены грязно-белые, в желтых и коричневых потеках, квадратное зарешеченное окно, за ним ослепительный свет. В тюрьме было невыносимо влажно и жарко, надзиратели приказывали снимать с себя всю одежду, чтобы в ней не заводились паразиты. За месяц в тропической тюрьме экзотической Великой Паттании Наська научилась разбираться в тонкостях ислама и презирать его адептов. Она хлопает дверью «Нивы» и идет в зеленую под голубыми куполами мечеть – на ней обтягивающие кожаные штаны, каштановые волосы распущены, рукава кофты закатаны до локтей.

У нас есть и «Калмыцкая сотня» — проверяют буддистские дуганы, — «Православная», «Немецкая», «Армянская», «Иудейская»… Священники волнуются, кричат, что забирают не для себя, а для страждущих, для Божьих людей, крепко держат мешки и шкатулки – приходится пострелять в воздух для острастки, конечно.

Есть даже «Ассирийский взвод» — зеленоглазые, рыжеволосые ассирийцы с длинными блестящими ножами проверяют своих попов, выходящих из храма «Мат Марьям» на улице Шарикоподшипниковой.

Город-Левиафан пустеет, мелеет миллионоликий ежедневный поток его. Камни и металл лишаются мяса и запаха, стекла и зеркала – отражений. С Останкинской башни вижу, как гремучие людские черви исползают из проточин города. Черные черви уходящих горожан тянутся к горизонту, черные черви дыма тянутся к изгубленному небу.

Мы тоже уйдем отсюда. Но прежде разрушим все то, ради чего вы здесь жили – ваши рестораны, банки, гипермаркеты, бутики, салоны, фитнес-центры, парки развлечений, антикафе, клубы… И мы уйдем – пусть руины вашей столицы прорастают новыми лесами, размываются новыми реками и ручьями.

 

БАТАЛЬОН ПОЛЕЗНОЙ СТАРОСТИ

Раньше — до начала революции — они попадались повсюду. Но чаще всего… нет, там они торчали вечно — в очередях: в очередях в больницах, в аптеках, в продуктовых магазинах. Никому не нужные они злобно зыркали по сторонам, что-то недовольное бубнили, в тусклых обносках, воняли умершими, изгнившими годами, десятилетиями, веками — миллионы стариков и старух.

Мы дали им волшебный шанс войти в Историю. Да чего уж, мы запихиваем их в Историю, чтобы придать смысл их дряхлости, чтобы героизировать их смерть.

Десяток боевиков-революционеров влезли в кузов бортовой «Газели» — выезжаем на акцию.

— Откройте, мы уполномочены Комитетом восстания! — если не открывают, то вскрываем дверь. Деревянную — выстрелом в замок. Металлическую — режем автогеном.

Дверь открывает старик с лохматой седой бородой. Сразу же начинает тараторить: «Я известный путешественник, я — Антон Рогов, автор 78 книг» — «Дед, сядь где-нибудь, мы сами спросим все», — командует ему один из боевиков, негромко, но достаточно холодно и отчужденно. Квартира у старика однокомнатная, похожа на склад. Какие-то брошюрки штабелями — в коробках, в целлофановых пакетах, завернутые в бумагу, перевязанные шнурками, — изношенные рюкзаки, мешки, тенты. «Это мои книги. Я автор 78 книг», — опять заводится старик. Я внимательно рассматриваю его — помещение проверено, тут никого кроме него, на кухне грязная посуда свалена в раковину, в ванной безостановочно льется вода из крана, вентиль сорван, вода хлещет сумасшедшей струей. У старика лохматая грива давно не мытых волос, не хватает зубов, те, что остались, чудовищно желтые, желтизна разложения, глаза постоянно слезятся. У старика широкие крепкие ладони — он, наверное, таскает туда-сюда штабеля своих брошюрок-книг, переставляет. Спрашиваю его: «Дети, внуки есть?» — «Нет. Зачем? Ребята, я же известный путешественник Антон Рогов (широко разводит в стороны ручищами и скачет взглядом по столпившимся в комнате), автор 78 книг…» — «Поедешь с нами»

Не открывают. Металл. Касым включает автоген. Жар, запах сжигаемого металла, красные расплавленные капли на кафельный коричневый пол, краска струпьями отслаивается от двери.

— Не надо! Иду-иду! — старушечий крик сквозь шипение сгорающего железа. — Открою сама! Открою! Только не убивайте!

Касым выключает автоген, снимает маску — бусины пота на коричневом немом лице.

Поразительно — российские старики, не важно сколько им лет, животно боятся умирать. Живут в тухлых склепах квартир, в грязи, среди ветхих тряпок, липких целлофановых пакетов, среди пыли и огрызков. У них иконы или Кораны на полках обязательно, иудейские семисвечники или миниатюрные буддистские ступки на видных местах — но они хотят, жадно хотят подольше задержаться в этом мире, в самом бренном и самом грешном.

Стариков не связываем и не надеваем им наручников. Приказываем сесть в центр кузова, сами рассаживаемся на бортах. Ветер натянуто свистит от скорости — хорошо: не слышно, что там, изобразив жалостливые лица, балаболят старики, древние губы шевелятся беззвучно.

Мусорные контейнеры полны мусора – через край. В других дворах – горы мусора скрывают под собой контейнеры. Бродячие собаки жрут мертвых голубей – черная кровь, серые перья, оскаленные клыки, чтобы отогнать конкурентов – на нас оскаленные клыки.

В парке галдят вороны – на макушках деревьев гроздья черных ворон. Боевики-революционеры ходят в парк, как в тир – тренироваться в стрельбе – одиночными или очередями по воронам.

К толстым старым дубам все еще привязаны двое расстрелянных негров из Уганды – тоже наши боевики, бывшие, приговоренные полевым судом. Они изнасиловали обеих дочерей банкира Германа Хана. Само собой казнили их не за это – за нарушение дисциплины: оставили боеприпасы в неположенном месте, не в первый раз. Рыжие муравьи торопливо заползают в черные рты, ноздри, уши; кучкуются на пятнах запекшейся крови.

База на бывшей обувной фабрике – за двухметровым бетонным забором. Красные, царских времен, и серые, советские, корпуса. В цехах стоят конвейерные – югославского, 80-ых годов прошлого века, производства – ленты: хромированный металл, с черными пластмассовыми набалдашниками рычаги. Старики сидят на картонных коробках – в коробках стельки, подошвы, липучки, застежки-«змейки», каблуки. Обед – старики хлебают из алюминиевых мисок.

Когда-то я читал статью о повстанческой армии в Африке, она бродила по джунглям Центральной Африки: Армия Божьего сопротивления. Их лидер объявил себя воплощением Святого духа – Иосиф Кони, худощавый низкорослый негр. Он проповедовал, что надо создать христианское теократическое государство, рай на земле, землю обетованную. Но создать его может только армия из подростков и детей – ибо они еще не запятнаны грехами. И его Армия Божьего сопротивления состояла из 30 или 50 тысяч детей. Чтобы вступить в нее, обязательный экзамен, — надо убить собственных родителей, грешников, хотя бы одного из них. 30 лет они неуязвимо скрывались в джунглях: внезапно появлялись, громили какой-нибудь городок, поджигали его, забирали с собой местных детей и снова исчезали. 30 лет. Затем они исчезли окончательно – растворились бесследно.

Наши грешные родители оставили нам ржавое авторитарное государство, которое угнетало нас, пыталось переварить нас в обывателей, в никчемную массу роботов-исполнителей. Наши родители заставляли, принуждали нас жить по законам того государства, Старой Системы – уже одним этим они грешны перед нами. Аминь. «Алюминь. Вместо «аминь» в конце своих проповедей говори лучше «алюминь», — предлагает мне боец по прозвищу «Мангуст». – «Аминь» тоже от наших родителей, к черту их «амини».

Нас рожали, чтобы воспитать рабами. Рабы никогда не восставали мирно, бескровно, ненасильственно – слишком много гнева, слишком много изуродованных жизней. Под нашей революцией хлюпает кровь, кровища, течет, не остановится.

Марк наконец узнал, где прячутся его папаша и тетка. Прыгаем в «Газель» — выезжаем.

— Тетя Мотя, открывайте! Мы-таки войдем! – кричит Марк через дверь. Металл. Касым с автогеном в правой руке, в левой – защитная маска. Марк прикладывает ухо к двери – прислушивается.

Евреи яростнее, чем русские ненавидят, презирают своих родителей, всех своих родственников. Та же штука со среднеазиатами и арабами. У них закабаление родственными связями гораздо сильнее, тюрьма родственных обязанностей крепче – было, теперь дети мстят родителям.

Папаша Марка впихивал сына в чиновники – против воли сына. Сын пришел за расплатой.

— Курица старая, открывай! Или мы взорвем дверь на хер! – орет Марк тетке, бьет прикладом автомата в дверь.

Мне совершенно безразличен этот губастый, большеухий человечек – редкие волосы размазаны по лысине, от ушей на лысину намазаны седые макаронины. Эмоциональная пустота к нему. Но я вижу, как Марк упивается жалким видом своего папаши: тыкает его ботинком – то носком, то подошвой, и широко улыбается. Старик двигает подбородком – будто собирается что-то сказать, но ничего не говорит. Седые макаронины на лысине – он был начальником транспортного департамента целой области – откуда тут возьмется вера в бессмертную душу? Вера в вечный оргазм после смерти – откуда тут?

Мы устроили самую страшную революцию для Старой Системы – мы устроили тотальную революцию.

Таджик Бахтиёр объясняет: у таджиков родовой клан называется «авлод», все таджикское общество делится на авлоды. Глава авлода – калантари хона. «Как царь, как султан – ему обязаны подчиняться без вопросов все родственники». Он решает, кому из мужчин, чем заниматься. Бахтиёр мечтал стать художником, калантари хона решил, что он должен ехать в Россию и работать на стройке – накопить достаточно денег и жениться. «Понимаешь такое?!» — черные глаза на коричневом лице Бахтиёра.

Мы привозим стариков на базу, и им предлагается выбор: либо сейчас же казнят, либо они вступят в батальон стариков-шахидов – «Батальон полезной старости». Предлагают на выбор две смерти. Все соглашаются вступить в «Батальон полезной старости». Все до одного. Это поразительное желание стариков прожить подольше, хотя бы на день, на пару часов. Молодые меньше боятся смерти.

У Старой Системы было две опоры – два самых гнусных и антиреволюционных класса: «бюджетники», работники государственных структур, и старичье-пенсионеры. Они послушно приходили на выборы, чтобы опять избрать Президента. Школьные учителя, эти всегда заправляли на избирательных участках, если не хватало голосов за Президента, добрасывали бюллетени за него, переписывали итоговые цифры – фальсифицировали результаты выборов. Они приходили на демонстрации в поддержку Президента. Они гнобили своих детей, требовавших роспуска и запрета Старой Системы. Два самых трусливых и консервативных класса – революция не закончится, пока мы не испепелим их, их рабское, угодливое сознание.

«Осваивайте гранатометы!» — статью такую читал в радикальной газетенке, до революции было дело. Там о том, что учиться стрелять из автоматов и пистолетов для современных экстремистов больше не актуально: враги – чиновники, генералы, президенты – перестали ездить в каретах, они ездят в бронированных автомобилях, которые можно снести с трассы, разодрать в клочья удачным выстрелом из гранатомета – стрелковое оружие бесполезно, поэтому надо освоить гранатомет и удачно выбрать место на правительственной трассе. «Слышите вой мигалок, полицейское сопровождение сталкивает с трассы автомобили, чтобы освободить дорогу кортежу, значит, ваш звездный час близок, проверьте готовность оружия, упокойтесь. Цель. У Гаврилы Принципа не было шансов сбежать после покушения на Франца Фердинанда. Вам удачно выбранная позиция дает шанс после выстрела скрыться от возможной погони», — это я приблизительно цитирую ту статью.

Сейчас актуально использовать стариков-шахидов – чтобы добивать осколки Старой Системы.

Старики проходят трехнедельный курс лекций. «Ваше консервативное сознание», «Ваша пагубное влияние на страну и ее потенциал», «Вредность вашей старости при Старой Системе»… — название лекций. Ежедневно по 12 часов. С перерывами на обед, полдник и ужин. Лекторы сменяют друг друга каждые 2 часа. 2 часа рассказываешь – сутки отдыхаешь. Адская работа – перед тобой крысиные трусливые глаза, ты должен воспламенить их желанием подвига, священной жертвы, самоотреченностью. Мы перевоспитываем самую неперевоспитываемую массу страны. Мы пытаемся. Я уверен, что безуспешно – после трех недель все те же трусливые глазенки крыс. Просто после трех недель лекций им опять предлагают на выбор: казнь или с поясом шахида идти туда, куда укажут – во благо революции. Это старичье слишком привязано к жизни, слишком привыкло к ней, привыкло жить – конечно, они выбирают отдалить смерть хотя бы на чуть-чуть, отодвинуть ее подальше. Они выбирают пояса шахидов. К тому же, думаю, они в тайне надеются, что пояс не взорвется, и они будут жить много-много дней, лет, веков, вечно. Но у нас хорошие саперы – ни одного промаха пока, все детонаторы срабатывали.

Растрепанный, с грязной бородой старик Рогов – «автор 78 книг» — стоит на автодороге, смотрит вдаль. Мы за обочиной, в ивовых кустах. Наша разведка доложила, что приближается банда бывших ОМОНовцев – на трех пикапах «Тайота» и одной «девятке», из открытых окон торчат стволы автоматов: постреливают по обочинам.

«Стой там и не смей сбежать!!!» — в третий раз кричит Денис старику Рогову, целит в него из снайперской винтовки. Кротов молчит и смотрит вдаль – грязную бороду дергает ветер.

«Ты погибнешь, как настоящий автостопщик!» — кричит ему Бахтиёр.

«Вспомни о душе! Недолго осталось!» — кричу ему я.

Пояс шахида некрасиво топорщится под замызганным свитером старика. Пояс взорвется, когда на кнопку нажмет Бахтиёр. Банду ОМОНовцев пока не видно. Мы ждем.

Кимры – Владивосток, 2013-2014

Рыбин Александр

Рейтинг: 1

Опубликовал(а):

не в сети 1 день

Андрей

704

Доставка авто из Европы без растаможки!

Украина. Город: Киев
Комментарии: 804Публикации: 4448Регистрация: 04-08-2014

    Добавить комментарий

    Войти с помощью: 
    Авторизация
    *
    *
    Войти с помощью: 
    Регистрация
    *
    *
    *
    Пароль не введен
    *
    Ваш день рождения * :
    Число, месяц и год:
    Войти с помощью: 
    Перейти на страницу
    закрыть